— …Хорошо еще, что попался чешский хрусталь… — и толстяк навалился на Левана, заглядывая в окно. — Ого, через двадцать минут будем в Тбилиси. Вы, наверное, летали на футбол?
— Какой там футбол, я тоже за мебелью бегал! — настроившись вдруг на шутливый лад, неожиданно для себя самого ответил Леван.
— Ну и как? Достали что-нибудь?
— Все, что хотел.
— Не может быть? А я всю Москву обегал и даже в витринах ничего подходящего не видел!
— Вот чудак! Кто же будет в витрину стоящий товар выставлять. Надо с продавцами договариваться.
— Пытался, дорогой…
— Ну и…
Лысый безнадежно развел руками.
— А кто вам так поверит? С ними надо умеючи разговаривать. Вам нужен столовый гарнитур, спросите, что надо, поднесите два пальца к носу. И все в порядке, продавец знает, что вы свой человек.
Лысый обалдел. Он удивленно смотрел на Левана, не зная, верить ему или нет.
Леван заметил, что зажег в душе соседа пожар, приняв беспечное выражение, достал из кармана сигарету и тут же услышал голос стюардессы:
— Курить нельзя. Самолет идет на посадку. Застегните ремни.
Леван положил сигарету обратно в пачку.
Стюардесса, казалось, осталась довольна беспрекословным повиновением и даже слегка улыбнулась.
А лысый все не сводил с него глаз. Но потом словно очнулся, застегнул поспешно ремень, откинулся на спинку кресла и закрыл лицо большим клетчатым платком…
Самолет летел над Мтацминдой. И хотя Леван никогда не отличался особой чувствительностью, он вдруг разволновался. Разволновался, не раздумывая, собственно, о том, что было причиной его волнения — то ли приближение к Тбилиси, то ли встреча с прежней жизнью, с которой он распрощался три года назад.
Самолет продолжал спускаться, покачивая крыльями и ныряя. Лысый громко стонал. Но теперь уже Леван не обращал на него никакого внимания. Они летели над Рустави. Хорошо был виден мартеновский цех. Когда Леван уезжал, здесь стояло всего шесть печей. В Жданове он узнал о том, что построено еще две, но теперь он все же пересчитал огромные трубы. Через две-три минуты Рустави скрылся из виду…