— Ого! — иронически воскликнул Ярош, не отрывая взгляда от верхушек сосен. — А не смелость ли это пьяного зайца, Кирилл?

От пижамы Шиковича отлетела пуговица и покатилась по полу. Заложив под пижамой руки за спину, воинственно выставив округлый живот, Шикович смерил могучую фигуру друга уничтожающим взглядом. ч

— Если б я тебя не знал, как знаю, я дал бы тебе по морде за такие слова. В разных ролях мне приходилось выступать, но в роли пьяного зайца никогда не был. И не буду! Прими это во внимание! Теперь нам известно в десять раз больше, чем десять лет назад, когда писалась книга, и нельзя показывать подполье так, как это сделал Гукан. О многом важном в ней — ни слова. О людях, которые погибли… Да и которые остались в живых, О тебе, например…

Ярош изменился в лице: как не бывало иронической усмешки, покоя, довольства, он помрачнел, словно от внезапной боли. Тихо сказал:

— Я играл в подполье второстепенную роль. А вот о других… О других надо было сказать!.. Но… если не смогли сказать тогда, то сейчас это еще труднее. Через семнадцать лет! Можно потревожить живых. Но стоит ли тревожить мертвых?

Когда Шикович, человек вообще спокойный, взрывался, он начинал размахивать руками и кричать.

— Антон! Мне стыдно слышать это от тебя. Такие мертвые не умирают! Они должны жить, стоять в одном строю с нами! И бороться! Не было героев безыменных!.. Это сказал человек, который сам отдал жизнь. Ты забыл? — Шикович ринулся в открытую дверь и тут же вернулся с книгой в руках. — Вот… «Терпеливо собирайте свидетельства о тех, кто пал за себя и за вас…» Фучик! За себя и за нас! А ты — «не надо тревожить мертвых». Кому-нибудь, может быть, и хочется, чтобы мертвые молчали. Но ты… Тебе-то зачем?

— Я не люблю вспоминать о своей подпольной жизни — ты ведь знаешь. На мою долю выпало очень уж тяжкое.