Ярош отвернулся, сжал руками перила так, что побелели пальцы, и стал глядеть на луг. Под дубами, на берегу старицы, ходила женщина в купальном костюме. «Валя или Галя?» — подумал он, приглядываясь. И почувствовал прилив нежности к жене, к детям, к семье Шиковича — ко всем добрым людям и к этой чудесной природе, к земле и к небу. Ко всему на свете. Человек он был сентиментальный, и глаза его увлажнились. Чтобы скрыть свою слабость, не оборачиваясь, сказал сурово:

— А упреков таких мне не бросай! Я тех людей не забываю.

Шикович взял его за плечо и заставил повернуться.

— Не забываешь? — спросил мягко и вдруг оттолкнул от себя и опять закричал: — А что ты сделал, чтобы подвиг их стал известен? Рассказал ли о них хоть Виктору, Ирине, Наташе? Новому поколению?

— Не каждый умеет рассказать.

— Ты умеешь. Но тебе мешает твоя хирургия.

— Ну-у, знаешь…

— У тебя гуманная профессия. Ты избавляешь людей от страданий. И тебе кажется, что этого достаточно.

— Да. Пускай это звучит банально, по-газетному… Но, в конце концов, наши добрые дела — лучший памятник…

— За добрыми делами иной раз скрывается эгоизм, себялюбие. Я хотел поскорее окончить повесть и отмахивался от газетной работы, хотя мой фельетон мог помочь людям… А подумай, как было бы обидно и несправедливо, если б, например, история обороны Брестской крепости так и осталась погребенной под ее развалинами…

Шикович как-то чудно, боком, откатился к двери, стал в узком проеме, упершись локтями в косяки. Он жаждал поспорить. И не для того, чтоб доказать что-то своему собеседнику, а, скорее, чтоб разжечь себя самого. Ярош сказал после паузы:

— Я первый написал, что во многом не согласен с вашей книгой.

— А потом — в кусты? — саркастически сощурил маленькие глазки Шикович.

Ярош вздохнул полной грудью и подошел к нему.

— Не будь, Кирилл, как говорит моя Наташка, «умным назад».