— Взвод, стой! — отрывисто скомандовал он. Он подал одну за другой несколько команд, и бойцы стали окапываться, кто опустившись на колени, кто присев на корточки. Маленькими шанцевыми лопаточками взрывали они холодную, спящую землю… Вокруг далеко и близко гудел бой, и это подгоняло людей и придавало их движениям лихорадочную поспешность.

Засыпкин, который ненадолго уходил, снова вернулся.

— Вот, товарищ политрук, — сказал он возбужденно, — по этой стороне оврага пройдет рубеж моего взвода. Когда наши погонят немцев, они будут бежать этим оврагом. Я оставлю здесь два пулемета, всех их здесь уложим…

— Значит, займись, а я пойду туда, — показал Дементьев в сторону леса, где перестрелка все усиливалась.

Он быстро шел вдоль цепи. Люди молча взглядывали на пего и продолжали окапываться. Не все делали это одинаково. Видно, некоторым лопата была в новинку. Дементьев любил каждого из этих людей, так внимательно, то строго, то весело поглядывавших на него. Он поговорил бы с каждым, но говорить было некогда.

Лес был все ближе… Оттуда со свистом, вкрадчивым и ленивым, пролетали пули…

Дементьев сначала шел пригнувшись. Но это мешало ему двигаться быстро. К тому же пули летели над самой землей. Пригнувшись, он скорее мог получить тяжелую рану. Он выпрямился и во всю силу своих резвых ног побежал по осеннему, побуревшему жнивью.

Он добежал до леса и сразу упал в кустарник: из лесу слышны были противно-чужие голоса, все приближавшиеся. Немцы! Вот они!

— Обратно, обратно! Слышите вы, швайнхунде! — кричал своим солдатам коренастый немец. Он крутился на месте, угрожающе поводя вокруг себя своим автоматом, и Дементьев близко видел его густые черные брови и одутловатое лицо. Немец подпрыгивал на своих коротких ногах, обутых в наши («наши!») сапоги. Как сквозь неизмеримо далекое пространство, доносились слова, которые Дементьев понимал, так как еще до войны изучал немецкий язык. Как грязно ругал своих солдат этот коренастый, весь точно налитый злой силой, подпрыгивающий на месте офицерский чин: «Собачьи свиньи! Висельники! Приплод обезьяны!» И тут же, не переводя дыхания, вдруг стал он мурлыкать об отечестве и о возлюбленных, оставленных дома. И снова сменил это мурлыканье, слащавое и слезливое, на угрозы.