— Фельетон вы написали со злости, а о Хлынове мо­жете написать по доброй воле,— продолжал Николаев ненавязчиво, как бы, между прочим.— Да и не обязатель­но о нем, можно написать о ком угодно, важно другое, то, что вы можете писать, а такое умение не всем дано. Я, к примеру, не могу... А ведь приятно, когда напечата­ют, верно?

Женя молча кивнула. Наверное, было бы сейчас спокойнее, если бы они ехали вдвоем в машине и ничего друг о друге не знали...

Медленно проходили комбайны, скрывались за ува­лом, затихали. Давно сошла роса, сухое жнивье лосни­лось, маслянисто блестело. Сновали автомашины, как зе­леные жуки на золотом фоне. Жене думалось, вся земля теперь желто-рыжая и не найдешь на ней уголка другого какого-нибудь цвета. Невиданный урожай. Она вспомнила слова Леонида Петровича: «Не урожай, а сти­хийное бедствие».

Николаев вел машину, терпеливо прижимая ее к обо­чине. Местами приходилось выруливать на стерню, усту­пая дорогу встречным машинам с зерном. Временами газик останавливался, пережидая встречный поток, одна­ко Николаев не сердился, не возмущался. Казалось, он готов уступить не только дорогу, но и свою машину и пойти пешком в сторонке, лишь бы не мешать рейду гру­зовиков с тяжелыми кузовами, налитыми пшеницей.

Радость, которую испытывал Николаев при первых вестях о хорошем урожае, давно сменилась чувством оза­боченности — а как с этим урожаем справиться?

Стерня вызывала в нем удовлетворение, а нескошенный массив — беспокойство. Николаеву казалось, массив не уменьшается, а становится все больше с каждым днем. Темпы уборки отставали от сроков.

Потянулись поля зерносовхоза «Изобильный».

— Стоят, стоят хлеба, чёрт тебя возьми, Митрофан Семеныч!— пробормотал Николаев.

Он имел в виду директора «Изобильного» Митрофана Семеновича Ткача. Знатный хлебороб оказался нынче не на высоте положения. Впервые по всему району реше­но было проводить уборку раздельно и начать ее па две недели раньше обычных сроков, когда колос войдет в стадию восковой спелости. Ткач от раздельной сразу же отказался, почти демонстративно, но после того, как рай­ком вынес ему порицание, пошел на уступку и пустил, скорее для видимости, три самоходных жатки. Трудный он человек, Ткач, упрямый, своенравный, всегда своего добьется.