При воспоминании о хинкале у могильщика возобновились боли в глотке; он сморщился и плюнул: слюна была горькой. Шахназар недовольно покачал головой, и возмущенная Хева хлопнула в ладоши.

— Вахарай! И не стыдно, такой большой человек, и так врет... — Она повернулась к Адаму. — Понимаешь, он отрицает, что я угощала его хинкалом...

— Я не отрицаю, — возразил Шахназар. — Прошу не перебивать и отвечать, когда я спрашиваю. Так нужно.

— Отвечай, когда говорят! — вставил и Хажи-Бекир.

— А ты не приказывай, ты мне не муж! — перебила Хева, сама удивляясь своей дерзости; впрочем, она все еще чувствовала себя незаслуженно обиженной.

Мулла не дал Хажи-Бекиру возразить ни слова, еще раз объяснил, что совершается религиозный обряд и надлежит совершать его чинно и благолепно.

— Итак, как тебя звать, женщина?

— Хевой зовут меня. Хе-вой!

— Ты согласна стать женой этого человека, что смиренно сидит рядом с тобой?

Мулла показал на Адама, который смотрел на Хеву о жадным любопытством, не в силах отвести глаз.

— Нет! — сказала Хева.

— Не говори так, дочь моя... Время дорого каждому! — как мог мягче сказал Шахназар.

— Скажи, хорошая, «да»! — пролепетал Адам.

— Ну, да!

— Будешь ли ты, дочь моя, любить этого человека до той поры, когда смерть разлучит вас? — снова вопросил мулла.

— Что ты говоришь? — встрепенулся Хажи-Бекир. — Как так?! Завтра она должна вернуться...

— Да не мешай ты... Так надо! Ну, отвечай, дочь моя!

— Нет. То есть да...

Уже и Хева устала от всей этой канители.

— Хорошо, дочь моя! А тебя как звать? — обратился мулла к парикмахеру.

— Что? — Горбун не сразу понял, что обращаются к нему.

— Как звать, спрашиваю.