— Пошли ближе, — предложил Долька.

— Не подпустят.

— Жалко…

И тут я вспомнил про Кольку Мазура — одноклассника своего, голодного вечно, щуплого и независимого цыганенка. Где же быть ему, как не здесь?

— Пошли, я что-то придумал. Нас пропустят…

Мазура вот уже несколько дней не было видно в школе, и учительница Наталья Ивановна всякий раз хмурилась при перекличке. Два дня назад она сказала, как бы раздумывая вслух:

— Что это с ним опять? Или заболел, или снова не в чем ходить ему?

Мы отделились от зрителей, столпившихся у края картофельных участков, и двинулись навстречу огню и прыгающим теням:

— Куда! — окликнул нас высокий цыган в овчинной телогрейке, но в голосе его было только пьяное беззаботное удальство.

— Колька Мазур здесь?

— Здесь. А чей ему будешь?

— Свой…

Цыган рассмеялся, крякнул.

— Свой! Ах ты, ребячья душа! Свой…

— Честное слово, мы учимся в одном классе…

— Ну, проходи смелей, коли так.

— А ему можно? — Я потянул за собой Дольку.

— Всё можно, — благодушно ответил цыган, глядя уже не на нас, а на свивающиеся языки пламени. — Эх, горит… Эх, горит!

Колька важно похаживал возле костра, весь медно-красный в свете его, и озабоченно ворошил хлам ножкой от стула. Он не удивился, увидев меня, словно так оно и должно быть.

— Привет, Колька.

— Здорово.

— Это мой друг.

— Ага.

Колька был все в том же куцем пиджачке, в бумажных брюках, заправленных в сапоги с напуском на голенища, но и в этом ему было жарко. Лицо у него горело, а над верхней губой блестели капельки пота.