— Уезжаете?

— Уезжаем, — легко откликнулся он. — Видишь, наши гуляют?

— Холодно еще…

— Ничего, мы — народ крепкий. Цыгана холод не берет, когда он пляшет и поет.

— А школа как же?

Колька снисходительно усмехнулся.

— А на что мне школа? Это вам она нужна.

— А тебе?

— Я плясать и петь умею… — Колька оглянулся, увидел, что все взрослые собрались возле дома и громко спорят о чем-то, и горячо заговорил: — Мы теперь к Москве двинемся, а там меня в артисты определят. Буду ездить по всей стране, петь и плясать. Будут у меня красные сапоги и много-много денег — некуда будет девать…

Он рассказывал о своей будущей жизни так, словно она уже началась, а глаза у него были, как у волчонка.

— Наталья Ивановна всякий раз спрашивает. Говорит — что это с ним? Проведать бы надо. Может, заболел, а может, опять у него сапогов нет…

Черные, глубокие глаза, Мазура погрустнели.

— Хорошая она, Наталья Ивановна. Я ее помнить буду. Я ей билет на концерт пришлю и фотку…

— Колька! — позвал из толпы взрослых хриплый женский голос.

Мазур швырнул в костер ножку от стула и со всех ног пустился к дому.

— А что Наталье Ивановне сказать?

Он остановился, мелькнуло в отблесках огня его лицо.

— Передай — уехал я!

Мы с Долькой двинулись назад. Когда огромные и шаткие наши тени перекинулись на фабричный забор, Долька спросил:

— Ты ему поверил, да?

— Не знаю. А ты?

— А что тут такого? Он хочет так жить.

Долька особенный упор сделал на слове «хочет», словно достаточно было этого, чтобы осуществить все, о чем мечтали многие мальчишки послевоенной поры.

Кольку я снова и последний раз увидел летом.