— Я вас приветствую, — весело сказал он. — Наверное, тоже решили отращивать бороду, поэтому и приехали в такую дыру. Угадал? Простите меня, но здесь, в городе, вопрос этот, кажется, вызывает у всех большой общественный интерес. Меня уже сто раз спрашивали…

Сосед, задравший подбородок кверху, тоже пребывал в густой неопрятной щетине. Заломленные над головою руки его были длинны, худы и остры в локтях. Он замедленно, кротко улыбнулся на слова артиста и ничего не ответил, лишь утомленно прикрыл глаза.

— Представьте себе, не ел с утра, — принялся жаловаться артист. — С машины прямо на сцену. И после концерта не покормили, дьяволы. Товарищ один, местный кадр, полюбопытствовал: «Ну, как выручка?..» Словом, скучно мне, скучно, сосед! Далеко я забрался от Москвы. Чувствую себя сирым и несчастным, и, как говорил Гоголь, некое одиночество в желудке… А тут еще этот дождь.

Артист освободился от мокрой верхней одежды и, задрав к раковине ногу, принялся ее мыть. Это был ясноглазый, курчавый человек с седыми висками, еще моложавый и стройный. Моя ноги, он не глядел на них, а озирался по сторонам, страдальчески морщась.

— Ночь… Дождь. До гостиницы не проводили… Ботинки промокли, поесть негде, — бормотал он. — Плохо, плохо я чувствую себя, скверно…

— Не нужно… жаловаться, — вдруг тихо, простуженно пошмыгивая носом, произнес сосед. — Когда вас не станет, вы ничего не будете чувствовать. — И он, глядя в спину артисту, зашевелил головою на подушке, как бы желая поглубже погрузиться в нее затылком.

— Что?.. Вот спасибо вам, утешили, — немного обиделся артист.

Он успел уже помыть ноги и теперь топтался на разостланной газете, стоя в одном белье возле раковины.

— Надеюсь, — сказал он, — вы тоже ничего не будете ощущать… в том же самом положении, разумеется.

И прежде чем погасить свет, потянувшись к выключателю, через плечо оглянулся на лежавшего в брюках и рубашке соседа по номеру.