— Я тушу свет, уже первый час ночи, — сердито сказал артист. — Не возражаете?

Тот ничего не отвечал, лишь улыбался странно. И свет был выключен. Артист на цыпочках прошел к разобранной постели.

— Вам все не нравится, — раздался голос в темноте. — Не нравится город, дождь, гостиница. Вы обижены. А я вам скажу, что зря все это, зря. Вспомните: ктО-то у Достоевского хотел существовать хотя бы на пятачке пространства, прикованный к скале цепью.

— А вы, я вижу, тоже почитывали, — прозвучал хмурый и насмешливый голос артиста. — Кто вы? Откуда? Давайте знакомиться, что ли…

— Я врач, — последовал ответ. — Из Южно-Сахалинска. Занимался гомеопатией… Но об этом сейчас ни к чему. Послушайте меня, вы, столичный человек! Я тоже всегда хотел пожить в столицах. Но вот сегодня утром я пошел прогуляться и попал на край города. Нет, не к морю, а в обратную сторону, к сопкам. Там на берегу речки стоит дом для престарелых из красного кирпича. Походил я у этого дома, поговорил с какой-то старушкой. Ну, она все жаловалась, на дочь свою жаловалась. У этих стариков и старушек, знаете ли, всегда есть на что пожаловаться… А потом я увидел за лощиной какую-то белую будочку, что-то вроде беседки, — рассказывал невидимый во тьме человек, и журчащий, тихий голос его был слегка хрипловатым, и пошмыгивал он при этом носом, — казалось, смущенно и нерешительно. — Там, возле этой беседки, паслись на зеленой лужайке две лошади, — продолжал он рассказ, как бы сомневаясь про себя: стоит ли? И вдруг голос, вобрав в себя волнение, зазвучал глухо. — Это было самое последнее строение, дальше начинался лес. Мне захотелось посмотреть вблизи, что же это за будка, и я пошел напрямик через лощинку. Вы видели нашу сахалинскую кислицу?

— Кислицу? — недоуменно отозвался голос артиста, одолевая зевоту.

— Она у нас огромная! Я попал в заросли кислицы — метра три, наверное, была высотою.