На сборном пункте Панфилова встретили обычным докладом. Не прерывая отдыха бойцов, расположившихся на мягкой зеленой траве, он после приветствия шагнул в центр живого кольца. Молодой безусый боец с быстрыми, чуть раскосыми глазами расстелил перед ним плащ-палатку, и Иван Васильевич с удовольствием опустился на нее в тени барбарисового куста.

Бойцы молча, со сдержанным любопытством рассматривали своего генерала. Сапоги на них были пыльные, гимнастерки влажные, края пилоток пропотели — покрылись темными венчиками.

Панфилов снял бинокль, вынул портсигар и, как бы продолжая давно начатый разговор, негромко спросил:

— А что у вас в окопах произошло? — и в его карих глазах забегали лукавые искорки.

Бойцы затаили дыхание, настороженно глядя на генерала. Панфилов закурил, переводя хитроватый взгляд с одного лица на другое. Когда его глаза остановились на том бойце, который раскинул перед ним плащ-палатку, солдат смущенно встал, без улыбки проговорил:

— Красноармеец Сырбаев... Пустые окопы были, товарищ генерал. Ложные.

— Выходит, в западню попали?

— Выходит, так, — согласился боец, и его молодое смуглое лицо потемнело.

— А кто в разведке был? — продолжал допытываться генерал.

Сырбаев развел руками, неопределенно ответил:

— Мы.

— Позарились на легкую наживу, как говорится, — вступил в разговор другой боец с мужественным обветренным лицом, — а мы на этом вас и словили.

«Должно быть, Фролов», — подумал генерал. Боец говорил с обидой в голосе, видимо, переживая оплошность своих товарищей, и его узловатые пальцы то сжимались в кулаки, то снова распрямлялись.

— Уж не Сырбаева ли вы приняли в объятия? — обратился к нему Панфилов.

Фролов оглядел добрыми серыми глазами Сырбаева и, ухмыльнувшись, пробасил: