Я шел, как стреноженный конь. На всякий случай прихватив ботинки. Под черным портретом обнажилась простыня. Под удары невидимки, который вгонял шары, снял брюки и влез на кровать. Даже у них еще не топили. Положил руку на маленькое ее колено. В этой задранной позе возник и не исчезал образ лягушки, над которой когда-то в школе отказался я издеваться – несмотря на всеобщее осмеяние. Несоразмерность казалась вопиющей. Я боялся, что убью ее. Но партнерша победила – вонзив мне в спину ногти. Боли я не почувствовал, только ужас – казалось, все там у нее смещается. Она выгибалась, билась, полосуя мне спину. Выдернув, я залил ее ртутью. Она отшвырнула комбинацию, которую я подал. Стала втирать в себя ручонками, как волшебную мазь. И назавтра царевна-лягушка проснется здоровенной кобылой.

– О чем ты думал – в то время как?

– Ни о чем.

– Я представляла себя вьетконговкой в сайгонском борделе. А ты американец, асс. Которого завтра собьют над Ханоем.

Фантазия мне не понравилась. Тем более что и обратно билеты были у нас на самолет. Я слез с кровати. Застегнул ширинку. Натянул сыроватые носки.

– Не хочешь записать мой номер?

– Неохота мне сюда звонить. Прости.

– Через неделю на танцах?

– Угу.

Обувшись, завязывая галстук под перекаты и щелканья шаров, я поднял глаза на портрет с траурным крепом.- Кто это у тебя?

– Не узнаешь?

– Да, но… почему?

Шар с грохотом лег в лузу.

– А назло!

Отгулявши 50-ю Годовщину, город спал. Я выбежал к кинотеатру с коварным названием «Мир», перемахнул облезлые барьеры перед проезжей частью и рванул прямо через площадь. Тысячей глаз в спину мне пучилось огромное здание – без переднего входа и без вывески. Зачем себя рекламировать? И так все знали, что там. Весь город знал, весь этот омут, в котором когда-то параллельно со мной, сюда заброшенным в экзистенциальном смысле, согласно прописке проживал избравший здесь свободу экс-марин США.