Может быть, померещилось? Вместо Кеннеди сейчас чернел квадрат – с тем же проблеском стекла. Вдруг меня продрал озноб. Вместо стакана взял половинку гантели, стиснул липковатый чугун.
Прошелестела машина на улице.
В доме была тишина.
Вдруг раздался удар. Резкий, круглый. Я поднял голову к потолку. Там, наверху, раскатились шары начатой партии в бильярд. Я приблизил часы на руке. Бильярд был в начале второго. Отвлеченно подумалось о преимуществах жизни в особняке.
Без соседей шары можно всаживать хоть до утра.
Вернувшись, она сказала:
– Все в порядке!
И взялась за свое. Я держался за стакан на диване, слушал, как предок забивает шары. Потомок, она прилагала усилия, хотела сделать мне хорошо. Но я ничего не чувствовал. Даже отвращения. Как под наркозом. Полная анестезия. Жутко хотелось, впрочем, курить. Взял ее за плечо. Резко разогнулась.- Не хочешь?
– Не так…
– Что, плохо делаю?
Свет настольной зажигалки выхватил выражение искренней тревоги. Затянувшись, я выпустил дым.- Делаешь хорошо.
– Так в чем же дело?
– Во мне, наверно. В нем, быть может, тоже,- кивнул я на потолок, откуда доносились удары одинокой, но ожесточенной игры.
– Да забудь ты про него! Давай, сосредоточься.
– На чем?
– А как ты хочешь?
Я пожал плечами.
– А что воображение подсказывает?
Картины одна другой ужасней. Где щекой на цементе глядел я на решетку водостока, куда струя брансбойта смывала мою кровь. Где, истлевая, толкал я вагонетку, груженую урановой рудой. Невольно я усмехнулся, чем ее приободрил:
– Если я сверху, тебя не обидит?
Я лежал под нею, как убитый. Приспущенный галстук отброшен налево, полы пиджака разбросаны, рубашка расстегнута снизу и задрана. Не говоря об отутюженных брюках, которые вместе с белыми трусами громоздились и мялись где-то за ней. Привстав надо мной, она отгибала мой член себе под замшевую юбочку. Мистер Юниверсум не входил, что было мучительно. А над нами при этом – неторопливо, обдумывая комбинации, о которых оставалось только гадать – предок ее орудовал могучим кием.- Нет, так я порвусь. Идем-ка на кровать!