Так вот и было: она поглядывает на Мишку, а провожать ее идет Степан. А днем, когда случалось проходить через базу, всегда тянуло пойти мимо кузни.

А один раз осмелилась-таки зайти к ним.

Было это перед обедом. Она одна шла с речки. Стояла жара, горячая дорога обжигала босые ноги. Из кузни доносился стук молотков, значит, не ушли еще обедать. И до сих пор не знает она, откуда тогда смелость взялась: свернула с дороги, спустилась по земляным ступенькам, остановилась у открытой двери и стала смотреть, как они работают, старый глухой кузнец Федор и Мишка, тогда он еще молотобойцем у Федора был. Они тогда и не заметили, как она подошла, ковали что-то. Старый Федор железными клещами какой-то раскаленный добела шкворень на наковальне поворачивал, а Мишка бил по нему молотом. До этого она ни разу не была в кузнице и думала, что тут должно быть жарко, а было как раз наоборот — прохладно после уличной жары и щекотало в носу от резкого запаха угля и окалины.

Не раз потом вспоминался ей этот новый для нее кисловатый запах кузни, голубое пламя горна (тогда в нем жгли древесный уголь, выжигавшийся тут же неподалеку в кустах: по нескольку дней кряду дымилась в дернике земляная куча), плоский кузнечный мех из сыромятной кожи, с длинной ручкой, подвешенной на веревке, деревянная лавка вдоль левой стены, где стояли и лежали всякие тиски, молотки, клещи и зубила, железная бочка с водой справа от наковальни, а в центре этого прохладного полумрака — раскаленное добела железо на наковальне и озаренные его малиновым светом потные лица Мишки и старого Федора. После-то, когда она уже была за Мишкой, она часто заходила сюда к нему. На базе ли, на току работали, с бакши ли шли или по другому какому делу приходилось ей проходить мимо кузни, свернет, бывало, сюда, сойдет по ступенькам вниз и стоит смотрит, пока они работу какую доделывают.