Да и дочери, две старшие, перед войной часто сюда к отцу ходили: то она их пошлет наказать что-нибудь отцу, а то и сами самовольно уйдут. Он-то тогда уже сам кузнецом был. Как с образования колхоза пошел в кузню, так, пока на войну не взяли, ни разу и не менял он эту свою работу на какую-нибудь другую. И так привыкли они в семье к этой его кузне, что, хоть и колхозная она, а вроде как и своя для них стала. Отец тоже часто тут у зятя бывал. Он, как организовался колхоз, в конюхи пошел, любил лошадей, по целым дням тут на базе около них пропадал — и, как свободный, тоже, бывало, идет к Мишке. И вообще у него часто тут собирались мужики, кто на базе работал, особенно зимой: покурят да языки почешут. А Мишка-то брехать тоже нечего, позубоскалить любил: что молотом умел работать, что языком!

...— Ну, чего стала, иди мех покачай! — весело повелел ей тогда Мишка, продолжая стучать молотом. И ей ничего не оставалось, как пройти в дальний угол кузницы и качать мех.

На ней был тогда ситцевый сарафан, сама загорелая; сырая после купанья коса тяжело спускалась почти до пояса. Она шла с речки босиком по горячей дороге, и теперь земляной пол кузницы приятно охлаждал напеченные подошвы. Сильными руками она легко качала тугой мех и теперь могла сколько хотела смотреть на Мишку. Мишка работал в майке. Чуб, чтоб не мешал, спрятан под кепку. Лицо потное, блестящее. Ему явно нравилось на глазах у нее управляться молотом; а ей радостно было видеть его рядом. Вроде бы и ничего не произошло тогда в кузне: побыла минут двадцать и пошла домой, — а уже знала, что больше не пойдет со Степаном.

А потом, что-то дня через два или три, была Абала.

...Странный, смешной праздник. Кажется, только в трех-четырех деревнях и знают его. Да даже и не праздник это, а просто день такой, но ждали его всегда с нетерпением, особенно молодые. Днем, бывало, только и разговоров: не забыли — Абала нынче! А к вечеру ребята и девки рядились кто во что: чем не смешней — тем лучше.