А бывало, задолго ждешь их, и к каждому празднику конец какой-то работы приурочен: ее, работу, можно сказать, и рассчитывали от праздника до праздника. Управишься к сроку — он и праздник тебе в радость. А детишки! Какую одежонку новую купить им — к празднику, пироги будут дома печь — к празднику, родственники в гости придут, принесут гостинцев — опять в праздник. Они побольше взрослых ждали эти праздники. А уж сороки, пасху, красную горку, троицу... — тут и говорить нечего! С матерью Прасковьей на сороки напекут куликов — детишки бегают по деревне друг к другу, показывают, кому какие их матери кулики напекли, а потом идут в засеки закликать жаворонков. Или на пасху: к Велику дню всем девкам платья новые сошьют, ходоки пеньковые свяжут, яиц накрасят — сколько радости-то у детишек было! Да еще к крестным пойдут, там тоже яиц им дадут; велико ли дело — яйцо, а опять же радость! И они с матерью Прасковьей, бывало, ждут на пасху своих крестников и крестниц. Большое ли родство — крестный отец или мать? — а ить как родня считались. Все тут на месте жили: отцы, дети, родичи, крестные... — по праздникам в гости друг к другу ходили; помочь кому в чем — опять все свои рядом.
А теперь даже детей — хорошо, если раз в год увидишь, когда в отпуск приедут. А уж между собой они годами не видятся. Хотя бы ее дочери: одна в Молдавии, одна в Грузии, одна в Саратове — когда это удастся им съехаться вместе. Живут: каждая среди чужих, будто без роду, без племени: ни о них люди ничего не знают, ни они о других.