У соседей ревела голодная корова.

Слез с постели, натянул сапоги.

Уже рассвело. С нижних сучьев ракиты, стоявшей возле пуньки, Ульяна ломала тонкие ветви — козе. Скоро уже начнут пасти скот, а трава пока только проклюнулась, ее гуси с трудом щиплют, а про коров, лошадей, коз и овец и говорить нечего. Но последние деньки живут они на голодном пайке, еще неделька — и выйдут на вольный корм.

— Как спалось? — подала голос Ульяна.

— Отлично.

— Отдыхал бы еще.

— Сколько можно?

Из трубы пахнуло древесным дымом. «Значит, Ульяна уже давно встала, а я лежу, — укорил себя Стефан. — Привык по часам вставать, забыл, что в деревне встают по солнышку… Кстати, труба покосилась, потрескалась, надо ее перекласть, а то, не дай бог, и пожар может случиться. Крыша соломенная, от одной искры займется».

Начал оглядывать двор и везде замечал ветхость, запустение. Трудно Ульяне без мужика. Да еще целыми днями пропадает на работе. Угораздило ее попасть в председатели колхоза. Отнекивалась, говорит, со слезами отказывалась, а бабы на собрании насели: «Ты у нас самая грамотная, женщина уважаемая, некого больше». — «Да лучше мужика». — «Кого?» — «Максима». — «Он жадный, про себя наперед думает, а не про людей». Так при Максиме — он тоже был на собрании — без обиняков и сказанули.

В первую очередь, определял себе работу Стефан, после ремонта трубы нужно вырыть новый погреб, старый вот-вот завалится. Дальше: дверь в закуте на одном навесе держится; доски на крыльце подгнили; у кур насест не закрывается, хорь беспрепятственно может залезть; торф у Ульяны кончился, а дров в запасе нет; можно спилить на дрова старую ракиту, что возле пуньки; тем более что летом она затеняет часть огорода и сада…

Работы, короче, невпроворот.