Стефан велел Вовке, самому маленькому, оказавшемуся рядом, покликать мать.

Вскоре явилась Ульяна, подвязанная старым черным фартуком. Извинилась за наряд: не ждала комиссию.

Еще утром Долбиков решил сделать для председателя послабление. Двести-триста рублей с нее — вполне достаточно. Можно бы, как руководительнице, предложить ей и все пятьсот, но… Дальновидный мужик Долбиков! Зачем же обременять Ульяну? Она еще не раз пригодится. Что привезти, увезти, достать, выписать в колхозе — все с ее согласия. Так пусть она помнит его доброту! И сама, глядишь, добрей будет. Ну, и этот квартирант ее, Бездетный, тоже смекнет что к чему, и ему после совесть не позволит в случае чего не помочь Долбикову.

Когда все уселись, Долбиков веселым голосом сказал:

— Забот у председателя колхоза полон рот, а получает она, как и все колхозники, всего ничего. Что там пенсия за Илью? Так, детишкам, на молочишко. Короче: двести рублей.

Ховалкина недовольно зашевелилась.

— Председатель все-таки, что другие скажут?

— Чихали мы на других.

— За что ты так обозлился на людей? — кинула взгляд на Долбикова Ульяна. — Они вон работают, считай, за спасибо, последней копейкой с государством делятся, а ты чихаешь. — И — властно: — Подписываюсь на пятьсот рублей, чем я бедней Анисима Гавриловича? — Поглядела на Стефана. — Выживем?

— Выживем, — согласно кивнул Стефан. — А двести рублей — это мой заем. Хотя с Ульяной живу одной семьей, но, с другой стороны, я и независимый.

Долбиков понял, что дал промашку, что расчет его ублажить Ульяну и Стефана полетел вверх тормашками. Чтобы как-то выйти из неловкого положения, он подпустил в голос твердые нотки:

— Да, да, Ульяна, пятьсот рублей — тебе по плечу, я как-то не учел, что ты председатель. И Стефану двести рублей — раз плюнуть. Он у меня за день полсотни отхватил. Считай, всего четырехдневный заработок отдает…