Анисим замялся. Даже смутился, весь сжался.

— Н-не знаю… Но больше не буду.

Долбиков расхаживал по хате, заложив за спину покалеченную руку. Почувствовав власть, он спросил суровым голосом:

— Значит, на пятьсот не согласен?

— Не согласен. На пятьдесят можно.

— Хорошо. Тогда поговорим по-другому.

Долбиков подошел к лежанке, под которой в большой плетеной корзине сидела на яйцах гусыня.

— Кыш, ну-ка, слазь, — начал сгонять ее Долбиков.

Гусыня шипела, не хотела покидать гнездо. Он изловчился, схватил гусыню за шею.

— Ну-ка, слазь!

— Не трожь ее, — закричал Анисим, — яйца застудишь!

Но Долбиков не обратил внимания на этот крик, выгнал гусыню из гнезда. Затем сунул руку в теплое сено — под яйца. И через секунду вытащил ее, держа за горлышко всей пятерней четверть мутного самогона.

Зотова и Ховалкина охнули: вот так фокус!

Анисим же сник, еще пуще сжался, уронил голову на колени, выпятив горб.

Долбиков торжествующе поставил четверть на стол.

— Ну, теперь подпишешься, Анисим Гаврилович? Ты знаешь, что вашему брату бывает за самогоноварение?

Долбиков снова принялся расхаживать по хате, довольный собой, своей догадливостью.

Что делать Анисиму? Согласиться или идти в тюрьму. Может, правда, его, отца девяти детей, и пощадят, не посадят. Но вдруг не пощадят? Кто будет его санапалов кормить? Мать? Куда ей? Да она к тому же с десятым ходит.

И Анисим поднял голову.

— Пиши — пятьсот.

Долбиков ухмыльнулся. Взял четверть, вышел на крыльцо.

Раздался звон разбитого стекла.

— Гад, — процедил Анисим. — Можно было б вылить, зачем посуду бить?

На другой день комиссия навестила председателя колхоза. Хозяйки в хате не оказалось — она садила на грядке лук, и гостей встретил Стефан, возившийся с кровлей нового погреба.