Максим был на одиннадцать лет старше Стефана — зимой ему исполнилось пятьдесят пять. Мобилизации по причине возраста он не подлежал и все шестнадцать месяцев оккупации провел дома. Он не запятнал свою фамилию работой на немцев, хотя и не раз ему — даже с угрозой — предлагали стать то старостой, то полицейским. Правда, летом сорок второго года он таки пособил старосте собирать налог. Но тем самым — был такой уговор со старостой — он спас семнадцатилетнего сына от угона в Германию. Да и налог-то собирал Максим только со своей десятидворки. Лишнего не требовал, по-людски поступал, по-свойски. Так что, когда немцев в феврале сорок третьего года изгнали, наши власти не признали со стороны Максима противозаконных действий.

Теперь он работал в колхозе животноводом. Скота, правда, в «Хлеборобе» было всего ничего: с десяток коров, четыре вола, три лошади, но и за ними нужен был хозяйский присмотр, а хозяином Максим был неплохим.

Когда Стефан постучался, Максимова семья обедала. Из общей миски ели щи со свежей крапивой, забеленные сметаной. На загнетке остывала большая сковорода: покрытая желтоватой корочкой толченая картошка, смешанная с яйцами. От нее исходил аппетитный дух.

Ольга, жена Максима, задернула на загнетку занавеску и пошла открывать дверь.

Через несколько секунд она испуганно влетела в хату и запричитала:

— Максим, иди сам встречай, там кто-то чужой и страшный…

Обед братья заканчивали вдвоем. Максим, усадив Стефана за стол, достал из коника мутную бутылку, заткнутую туго свернутой бумагой. Заискивающе сказал:

— Берег, тебя дожидался.

На самом-то деле Максим Стефана уже не считал в живых. Писем, размышлял, не шлет, видно, прикокнули его в тюрьме или на фронте погиб. А он — явился. Нежданно-негаданно, белобрысый, с черной повязкой. Похудел, морщин прибавилось. Права Ольга: страшный.