В общем, отдыхали в свое удовольствие. Месяц пролетел незаметно, и вот уже мне пора уезжать – я должен был до начала занятий заехать в Ярославль. Накануне отъезда устроили что-то вроде прощальной вечеринки. Утром я встал с головной болью, а бедняга Костя опился холодным пивом до того, что потерял голос и еле сипел.

До железнодорожной станции было километров тридцать. Меня обещали подвезти на машине, и я с утра уже собрался и ждал. До обеда машины не было. Я начал беспокоиться, но Костя уверял меня, что машина будет непременно: он твердо договорился с каким-то шофером из соседней деревни, человеком абсолютно точным. Мы продолжали пить пиво. Дело подошло уже к вечеру, а машины нет как нет. Я решил было идти пешком, но Костя не отпускал меня – вы знаете это тупое упрямство захмелевших людей! Он хватал меня за руки, сдергивал с меня рюкзак, забрасывал мою кепку в угол и бубнил одно:

– А я говорю: сиди! А я говорю: сиди!..

Словом, я проявил малодушие и решил еще подождать, поставив себе предельный срок. Поезд отходил в два часа ночи. Мне надо было попасть именно на этот поезд, так как следующий шел через сутки, в четное число.

Ровно в девять я отнял у Кости рюкзак и, несмотря на его вопли и проклятия, стал прощаться. Я надеялся, что он пойдет меня провожать. Но Костя сказал, что и не подумает это делать. А если мне не сидится, добавил он, я могу идти хоть к черту на рога, но все равно я далеко не уйду, потому что он догонит меня на машине, которая вот-вот подойдет. Я сказал, что машина существует только в его шизофреническом воображении. Я ужасно на него разозлился: тридцать километров пехом через лес, да еще ночью! Веселенькое занятие! А что было делать! Опаздывать на этот поезд я не мог. Месяц прелестной жизни закончился глупой сценой. Костя даже не попрощался со мной.