Поздно вечером, оставив партию у Чертовой вилки, Авдонин угнал катер вниз. Но не прошло и суток, как он вернулся. Еще все спали. Лишь шкипер на корме в обычном своем виде — босиком, в рубахе распояской, в форменной выгоревшей фуражке — выстругивал новое весло.

— Плохи дела, Мартыныч, — подсел к нему Авдонин. — Много ли пробежал, а в трех местах дно прихватил. В одном кое-как сполз задним ходом. Думал уж — до осени загорать.

Видя, что шкипер внимательно слушает его, Авдонин понемногу расходился:

— Ей-то что, — мотнул головой в сторону носовых кают, — даже и обсохнет — не велика беда, сиди себе, планчики рисуй. А я со своим влипну. Мне что делать прикажете? Вдруг и осенью не будет воды — катеру зимовать, значит? Да с меня за это шкуру спустят. И теперь вот из-за нее, из-за вас же вернулся. На честном слове — горючего на донышке, а обратно пришел. Еще раз попробую уговорить. Перекачаю себе последнюю солярку с вашего понтона, брандвахту на буксир и — айда-пошел. Не-е-ет, ты мне скажи, Мартыныч, правильно я говорю?

Шкипер что-то буркнул в ответ, но Авдонин уже не слушал его. Он привстал, словно охотничья собака в стойке, и во все глаза смотрел на лодку под кормой. Там была Асия. Она только что умылась и теперь стояла спиной к ним, забросив руки с полотенцем за шею. Полы коротенького халата вздернулись, высоко оголились крепенькие, в шоколадном загаре ноги. Авдонин тяжело задышал, маленькие глазки на круглом моложавом лице заблестели. С неожиданным для приземистой плотной фигуры проворством он вскочил с деревянного чурбака, в два шага оказался у трапа и галантно протянул Асие руку, наговаривая:

— Позвольте вам помочь. Уж позвольте…