Волосы рвал на себе Сундей, лицо ногтями драл. Да поможет ли это оленей вернуть?!
Вся семья выла. Богам молилась. Жертвы обещала — просила богов оленей вернуть...
Олени не вернулись...
Всех богов проклял тогда Сундей.
И так сказал сыну:
— Ичберей! Глупым твой отец стал. Пустозерскому воеводе в лапы попал. Что будем делать теперь? Пропадать?
— Думать надо, отец. Много надо думать.
— Правду сказываешь: надо много думать. Боги — тьфу! Боги не думают. Боги помогают человеку, когда сам человек за них думает. Будем думать, Ичберей. Тебе четыре десятка годов, мне — девять десятков. Обоим вместе — сто и еще три десятка годов. Неужели ничего не придумаем?
— Надо думать, отец.
— Надо, надо, Ичберей! Будем думать. Думали три дня. После этого сказал Ичберей:
— Будем ловить рыбу. Рыбой питаться будем. Подойдет, может быть, карачей-многооленщик. Попросим у него оленей. Со временем за оленей уплатим.
Захохотал Сундей:
— Глупый! Ох, какой ты глупый, Ичберей! Веришь тому, что говорили тебе карачеи-многооленщики? Нет, худо ты придумал, Ичберей.
— А ты? Что ты придумал, отец?
— Я так надумал: на время смириться надо. Вид такой сделать надо, что смирились. Как ни на есть перебиться, пока оленями не обзаведемся. Будем ясак платить. Сами тихонько будем оленями обзаводиться.[- 7 -]
Оленями обзаведемся — уедем с проклятой Голодной губы.
— То ладно опять, отец, ты придумал.
И стали они каждогодно с ясаком да с поминками ездить в Пустозерский острог. Сядут оба — отец и сын — в маленькую лодчонку, мешок с мягкой рухлядью положат в нее и едут с побережья Голодной губы к Пустозерску.
В иной год отдавали последнее, а тянулись, чтобы аккуратными плательщиками ясака прослыть. Платили не только то, что причиталось за истекший год, а покрывали малую часть и старого, насчитанного