Жил в Журавлях светлоусый, молодцеватой выправки бригадир тракторного отряда — самый младший сын Луки Книги. По-уличному звали его Ванька Книжка. И жил он, собственно, не в Журавлях, а в степи — с весны и до поздней осени. Выл он весельчак, шутник, а вдобавок ещё и гармонист. Умел и сплясать и песню спеть. И ещё знали: любил тот светлоусый Ванька Книжка поухаживать за журавлинскими вдовушками. Частенько, приезжая со степи на мотоцикле, Иван никак не мог попасть в свой дом. Василиса извелась, измучилась. Не могла понять, что с мужем поделалось. Зимними вечерами, бывало, когда трактора ставились на ремонт, Иван брал гармонь-двухрядку и уходил из дому.

— Куда ты, Лукич? — спрашивала Василиса.

— Пойду немного развеюсь.

— Опять к бабам?

— А я к ним не хожу. И откуда ты взяла, что я к ним хожу? Загляну к Илюшке Казанкову.

Заглядывал же не к Илюшке Казанкову, а к вдове Анисье. Выходил оттуда пошатываясь. Шел по улице, играл на гармони, горланил песни. «Поглядите, бабоньки, Ванюшка Книжка веселится. Ох, несчастная Васюта!..» Нагулявшись вволю, он, как побитый, на рассвете заявлялся домой, обнимал заплаканную Василису и сам плакал. Пьяно шмыгал носом, говорил:

— Скушно, Васюта! Силы некуда приложить… Пойми это, казачка моя суровая!

— А я, Лукич, давно все поняла, — с трудом выговорила Василиса. — Ты эти свои силы к чужим бабам прилаживаешь. Водку хлещё шь, песни орешь под гармонь. Стыда у тебя, Лукич, нету. Ить ты же не парубок, тебе не двадцать годков. Ить у тебя дети взрослые, внук растет.

— А отчего пью? Отчего гуляю? Можешь это понять, Васюта?

— Что тут хитрого и непонятного? С жиру бесишься, Лукич! Тебя бы самого, бугая эдакого, запрячь в плуг…

— И ты, жена, меня не понимаешь. — Упала Васютке на грудь тяжелая голова. — Я хохол, степняк, а ты казачка, ты умная.