Рассуди, Васюта, подсоби… Ну, скажи по совести, что это у меня за жизнь? Зима пришла — ставлю машины на ремонт, весна подоспела — тороплюсь в степь, Пашу, сею, убираю — и так из года в год. И ежели б из этого польза была! Я стараюсь, ночи не сплю, а какой получается толк? Никакого! Машины бью — сколько их тут при мне износилось! — а колхозы как были бедными, малокровными да хилыми, такими они и остались… — Да разве ты в этом виноват?

— А кто?

— Председатели. Их люди назначили, и пусть они…

— Да когда же это кончится, Васюта! — крикнул Иван. — Ведь эта бедность сидит у меня в печенках. Сосет, и как больно сосет, можешь ты это понять? Мне так и видится, что не кто другой, а я тут виноват… Пашу, сею, а люди не могут разбогатеть… Ить это же позор для колхозов! Жить в такой нужде, за труд получать так мало? Да что же это такое, а?

— Ну, ляг, Лукич, ну, усни. Без тебя разберутся. В район новый секретарь райкома приехал. Говорят, и молодой и бедовый. Из военных — не то бывший генерал, не то полковник. Вот ты бы с ним, Ваня, потолковал.

— Кто он? Как фамилия?

— Кажись, Скуратов… Гришка вчера в газете читал.

— Скуратов? — Иван Лукич усмехнулся. — Был у меня друг верный на войне. Тоже Скуратов. Степан Петрович. Может, это он сюда заявился? Так нет, это другой. Тот Скуратов в армии остался.

Иван Лукич снял пиджак, стянул мокрые сапоги. В промокших шерстяных носках подошел к умывальнику, намочил голову. Василиса подала ему полотенце. Когда он лежал в кровати, она взяла гребенку и старательно расчесала его светлые, ещё не тронутые сединой волосы. Приподняла голову, причесала и затылок, затем покрутила мужнины усы и, смеясь, сказала:

— Ой, Ваня! Что-то твоя белая чуприна так рано поредела. Бегаешь по чужим хатам, вот и стареешь. И усы у тебя стали клочкастые, не такие шелковистые, как прежде…