Я широко-широко раскрываю ворота... Вот уже тетенька Катре приняла свою скотину, вот Пеструха чуть не бегом вбежала в хлев к Пятронеле...
— Белянка! — зову я. — Эй, Белянка!
Она услышала мой голос, отделилась от стада и повернула к воротам. Большая и важная, увенчанная цветами — чем не королева! Ко мне подходит старшой. У него на кожаном ремне через плечо — медная труба, в руке гибкий кнут, а на шляпе пучок полевых цветов.
— Здорово, Пра́нас, чтоб тебя приподняло да шлепнуло! Это ж ты нынче за хозяина?! — захохотал Симонас. — Ну а коли так, то доложу тебе: весь-то день мы твою коровушку пасли да лелеяли, сладкой травушки-муравушки не жалели, чистою водицей поили, цветиками убирали...
Симонас говорит нараспев, а сам помахивает кнутом, кивает головой, его единственный глаз весело блестит.
— Спасибо, дядя Симонас, — сказал я. — Вот... мама велела передать!.. И папка...
Симонас взял серебряную монету, положил ее в карман сермяги, сказал спасибо и ушел вместе со стадом, будто нырнул в пыльное облако, золотые пылинки.
Я затворил ворота и прошелся по двору. Барбоска вылез из конуры и ласково завилял хвостом. Белянка сама вошла в хлев и стала ждать, когда ее подоят... Отсюда, с нашего двора, хорошо видна соседская рига. На коньке ее кровли стоят два аиста, две большие белые птицы. Запрокидывают головы и весело трещат. Я думаю, это они звезды считают, вон сколько их зажигается одна за другой... Я тоже смотрю в небо. На дворе становится свежо, и еще крепче, еще слаще пахнет сиренью.