...В чулане над балкой мама сушит березовые ветки. И это, наверное, от запаха мне не спится. От листьев все кажется зеленоватым, и я смотрю в потолок, жду не дождусь утра... В горнице пробили часы — по всему дому прозвенело двенадцать раз. Часы уже молчат, а звон все отдается у меня в ушах, так и вижу в углу горницы наши большие старые часы на тяжелых дубовых ножках, вижу, как длинные черные стрелки медленно ползут по белому большому кругу. Уж скорей бы они ползли, скорей бы утро! Ведь все уже готово. Мама вернулась из города довольная, испекла пирог, сварила суп из копченого окорока, отец сделал пиво... Из города они приехали не с пустыми руками: отец купил себе темную суконную пару, мама выбрала цветастое платье. Отец удачно сплавил плоты, хорошо заработал, значит, можно прилично одеться и сходить на гулянье, показаться людям. Они и меня обещали взять с собой. Только бы не подвел Мата́ушас, портной, только бы сшил мне к сроку выходной костюм. Еще на прошлой неделе мама прихорошилась, заплела косу, закрутила ее жгутом вокруг головы, приколола шпильками. Присела на корточки перед шкафом и выдвинула нижний ящик, потом вынула оттуда голубой отрез сукна и сказала:

— Пойдем-ка мы с тобой к Мурлыке, Пранас.

Мурлыка — это и есть наш портной Матаушас, уж не знаю, за что его так прозвали.

Дом портного стоит прямо посередине села, на пригорке. Но даже если бы Матаушас жил далеко, все равно все бы его знали. Наш Мурлыка не какой-нибудь портняжка, а знаменитый мастер, и всем охота носить одежду, где «видна его рука». Знает это Мурлыка, вот и задается, важничает. Сговориться с ним не просто, упрашивать надо долго. Но мне Матаушас не откажет. Все-таки я пасу его корову, эту бешеную Безрогу, так что я не человек с улицы, и мама вполне может с ним договариваться.