— Что до шитья, пани, то никакой разницы — на большого или на малого, — всем надо сшить как следует... А насчет пастуха — это верно... Отказывать вроде не годится, никак не годится, пани. Ну, иди сюда, кавалер...
Я — прыг к портному. Стою, дохнуть боюсь, а он как ни в чем не бывало обмеряет меня: и во весь рост, и вдоль, и поперек, и все записывает в тетрадку, слюнит карандаш.
— На примерку придешь в середине недели, а забрать — в воскресенье утречком. Понял? — мастер подмигнул мне через очки. — Но и ты постарайся, уважь нашу Безрогу...
— О чем тут говорить, дите старается, — ответила за меня мама.
Так вот, сдержит ли слово Матаушас, наш кот-Мурлыка, получу ли я свой костюм в воскресенье, то есть утром? Пойду ли вместе со всеми на гулянье? Есть от чего не спать, и березовые ветки тут ни при чем. А ночь постепенно уходит из чулана. За окном брезжит свет — сначала слабый, жидкий, еще без птичьих голосов, без шелеста деревьев. С околицы доплывает песня. Все ближе, ближе. Народ расходится после субботней вечеринки. Один мужской голос ведет, остальные вторят:
Я вскочил с лавки и кинулся в комнату, где спали отец с матерью. Открыл дверь и стал на пороге.
— Что такое? — мама подняла голову.
— К Матаушасу пора, — сказал я шепотом.
— Ложись ты, рано еще... Разбужу, когда надо будет... А эти, тоже мне певцы, только собак тревожат...
— Ко́стас запевает... Слышишь?..
— Ладно, ладно... Ложись и досыпай, — забормотала мама и сама уснула.
Я вернулся к себе в чулан, забрался под одеяло. Песня смолкла, растаяла где-то за деревней. Все разошлись по домам. Где свалятся, там и заснут крепким сном, но я знаю: ни Костас, ни остальные гулянья не проспят. И представления не пропустят. Все явятся, веселые, разнаряженные, в петлицах по цветку. Все будет именно так, ведь Костас мне сам сказал: «Приходи, Пранулька, на гулянье. Увидишь, как мы с моей девушкой пляшем».