Мы идем на гулянье по дороге, обсаженной вербами. А у самой реки, в березовой рощице, уже сколочены подмостки, расставлены лавки, приготовлено место для духового оркестра. День погожий, дует свежий ветерок. Мы во все глаза глядим на яркую зелень полей, лугов. Отец чуть впереди, он в новом костюме, в картузе с лаковым козырьком, обут в сапоги. Мы с мамой позади, тоже нарядные, любо взглянуть: мама в шуршащем платье, а поверх платья наброшена шаль, затканная красными цветами, на ногах — кремовые туфли с блестящими пряжками. На мне обнова, принесенная утром от Матаушаса: длинные, совсем взрослые брюки, приталенный пиджак, голубая сорочка. Ботинки на мне тоже новые — сделаешь шаг, и они скрип-поскрип, приятно слушать.

За поворотом нас нагнала желтая бричка. На передке сосед наш Домини́кас, с ним рядом — его жена Ка́тре. Сзади городские родственники, важные гости: какой-то господин в котелке, толстая тетенька и белобрысый мальчишка. Поравнялись с нами, дядя Доминикас придержал жеребца, чтобы не обдать нас пылью, ну и поздороваться, а еще, как бы невзначай, покрасоваться, погордиться своими гостями.

— Здорово, Казиме́рас! — крикнул дядя Доминикас. — На гулянье, что ли?

— Здравствуй... Не сидится дома — погода-то какая... Что ж, мы еще и полечку спляшем...

— Это верно... День как на заказ... Народу соберется видимо-невидимо...

Пока отец болтает с соседом, я разглядываю гостей, исподтишка, через плечо. Вдруг меня точно кипятком обдали, сердце громко-громко заколотилось под выходной сорочкой. Неужели в бричке сидит Салю́те? Та самая, с которой я зимой бегаю в школу, та, которая со мной водится, играет, иногда приносит из дома кусочек необыкновенно пышного, сладкого пирога... Я глазам своим не верю. Отворачиваюсь, зажмуриваюсь, но все равно так и вижу ее — в воздушном белом платье, перехваченном серебряным кушачком, с распущенными золотистыми волосами... От белого платья еще ярче кажутся ее румяные щеки, васильковые глаза горят, будто два синих огонька. Честное слово, никогда я ее такой не видел!