— Третья Фрунзенская, — объявил водитель.

Василий Иванович быстро встал и вышел из троллейбуса. В большом девятиэтажном доме на лифте поднялся на седьмой этаж, позвонил и, услышав из-за двери по-прежнему звонкий Анютин голос, почувствовал, как горячей волной нахлынуло на него: и тот далекий сорок четвертый год, и Победа, и свадьба Анюты и Бориса, на которую ему чудом удалось попасть…

В тесной прихожей, раздеваясь, с трудом вырываясь из цепких объятий Бориса Николаевича, подумал: «Всего и нужно-то три-четыре часа в месяц выгадать. А мы встречаемся — раз в год по обещанию. Да и в год-то не каждый…»

Супруги уже засыпали его вопросами:

— Почему один? Как Нина? Как ребятишки?

— Ребятишки? — переспросил он, улыбаясь. — Ничего себе — ребятишки! Володька уже на третьем курсе института, Славка — в техникуме. Нина… ничего, здорова. Никак не смогла сегодня к вам выбраться — у неё скопилась целая кипа тетрадей на проверку…

Толкаясь в узком коридорчике, они втроем прошли в комнату, Анюта тут же убежала на кухню.

— Садись. — Борис Николаевич указал рукой на софу, сел сам, притянув к себе Василия Ивановича за плечи, приблизил очень смуглое лицо, в морщинах, с уже начинающими выцветать темно-карими глазами, спросил доверительно: — Как жизнь?

Та боль, что носил в себе все послевоенные годы, что таил от всех Василий Иванович, вдруг заныла в глубине сердца. Подумал: «Знает?…» Усилием воли заставил себя отогнать воспоминания. («Нет, не может знать!»)

— Нормально. Живем, трудимся.

— Дома благополучно? — продолжал расспрашивать Борис Николаевич.

— Мир и покой. Но хватит обо мне. Как вы?

— А что мы? Как видишь… — Борис Николаевич развел руками.