Грушко у зеркала торопливо укладывала вокруг головы свою светло-золотистую косу, собираясь, по-видимому, уходить, а вокруг, отрезая ей все пути отступления, сидели на стульях знакомые Андрюшкину представители различных музыкальных и концертных организаций и ансамблей столицы. Атакованная со всех сторон, весёлая украинка, однако, не поддавалась ни на какие уговоры.

Андргошкин отозвал её в сторону и быстро сообщил языком телеграфа:

— Обеспечиваю ордер на комнату!

Девушка удивлённо подняла высокие и тонкие свои брови, похожие на крылья ласточки в полёте.

— На комнату? А зачем она мне?

— То есть, как зачем? — оторопел Андрюшкин. — Вам предлагается отдельная… в центре Москвы. Вы понимаете, что это такое?

— Понимаю, но не понимаю, зачем она мне?

Такого оборота Андрюшкин никак не ожидал.

— Отдельная комната, лифт, ванна, душ, — растерянно забормотал он.

— Спасибо за ласку, но я не думаю бросать свою специальность. Я полевод.

— Балкон… третий этаж… два окна…

— Нет, мне это ни к чему… Я не собираюсь менять места своего жительства.

Уложив золотой короной свою косу, Грушко аккуратно повязалась цветастым украинским платочком.

— Мне пора.

Но Андрюшкин не отступал.

— У вас же талант! — старался он убедить девушку.

— А разве таланту нельзя жить в колхозе? — насмешливо возразила она.

— Но в Москве публика…

— И у нас публики хватает. Как соберутся трактористы, косари, доярки, птичницы, садоводы, пчеловоды, комбайнёры, механики, яблоку негде упасть!

— Вы будете здесь заниматься, брать уроки пения…

— Я и там занимаюсь. У нас своя музыкальная школа.

— Да, но здесь театры, кино, культура…

— У нас тоже имеется свой Дом культуры, своя радиостудия, библиотека.

— Вы станете артисткой…

— А зачем мне становиться артисткой?