Готовясь к встрече, Дубынин и его товарищи развешали на стенах фойе чертежи, диаграммы, схемы, рисунки, фотографии, рассказывающие о новой технологии. Вся эта «наглядная агитация», как про себя окрестил ее Дубынин, привлекла самое пристальное внимание собравшихся. Разглядывали, обсуждали. Переговаривались вроде бы негромко, но голосов было много, они наслаивались один на другой, и фойе наполнилось басовитым гулом.

Дубынин вслушивался в этот гул с ревнивым чувством, ему казалось почему-то: основная, ведущая нота в голосах — недоверие. Видимо, его все же царапнули слова, которые кто-то произнес со смешком у него за спиной при входе во Дворец культуры:

— Много зевак собрали таштагольцы на свой первоапрельский розыгрыш!

Шутка — а все равно осадок на душе. Надо же было случиться такому совпадению, что начало эксперимента в самом деле пришлось как раз на первое апреля. Апрель — никому не верь!

Чертежи, диаграммы, схемы, рисунки — Дубынин смотрел на них теперь со стороны, пытаясь поставить себя на место людей, которые видят все это впервые. Что же, и он, пожалуй, отнесся бы к чертежам и схемам с известной долей скепсиса, сказав себе: мы еще побываем в шахте, еще поглядим на новую технологию в действии, а то ведь и так может быть, что у изобретателей все гладко на бумаге, да забыли про овраги…

Главный «овраг», конечно, — отказ от участия в работе девятнадцати блоков. Как-то им удастся через него перепрыгнуть?..

Дубынин глянул в последний раз из окна гостиницы на верхнюю площадку копра, вздохнул: пора. И усмехнулся, поймав себя на суеверной мысли: лучше бы начать эксперимент не первого, а, скажем, второго апреля. Или третьего. Или вообще не в апреле, а в мае.

…Клеть скользнула вниз, до отказа набитая людьми в брезентовых костюмах, касках, резиновых сапогах. Все молчали, поглядывая на мелькающие лампочки, которые выхватывали на мгновение из тьмы своды отработанных штолен.