Был ясный летний день, но солнце не палило, а лишь ласково напоминало, что можно снять пиджак и даже рубашку и вдоволь понежиться в его лучах, как нежилась неподалеку от карьера синеглазая Ангара. Ветерок наносил от Ангары особенный, только ей присущий запах моря — запах, который, видно, тянулся за нею, будто шлейф, от самого Байкала, и благодаря этому запаху да еще жаворонку, заходившемуся высоко в небе школьным звонком, возвещавшим конец уроков, земной простор казался необъятным. И в этой необъятности, под этим солнцем, воспетым жаворонком, размеренно работало с отлаженной неторопкостыо огромное угледобывающее предприятие. И никаких терриконов тебе, штреков, никакой толщи над головой и непреходящего чувства опасности.

И после, встречая в печати сообщения о вновь открывающихся угольных и рудных разрезах, я радовался победному шествию новой технологии. Радовался с тем большим основанием, что, как выяснилось, она несла с собой, помимо облегчения горняцкой доли, еще и существенные экономические выгоды: производительность труда при открытом способе добычи полезных ископаемых в семь-восемь раз выше, чем в шахтах.

Словом, у меня сложилось по этому вопросу, говоря канцелярским языком, вполне устоявшееся мнение — этакая глыба, которая прочно опиралась на другую, еще более могутную глыбу, называемую общепринятой точкой зрения. С этими вот глыбами «за пазухой» я и пришел в Институт горного дела Сибирского отделения Академии наук СССР — к профессору Дубынину. Он, как мне стало известно, «поднял восстание» против открытого способа добычи полезных ископаемых. Меня интересовало, что послужило поводом для восстания, каковы силы восставших, насколько прочны их позиции.

На третьем этаже, в просторном, наполненном устоявшейся тишиной коридоре, я отыскал дверь с табличкой: «Лаборатория методов извлечения рудных ископаемых. Зав. лабораторией проф. Н. Г. Дубынин».