Трофим Калинович молчал. Он всегда ел молча.

– Не знаю… – уклончиво сказала Вера.

После обеда Трофим Калинович любил посидеть, покурить трубку, потолковать с женой и детьми.

Разговор шел о новой кинокартине, но Вера знала, что отец обязательно продолжит беседу, начатую за обедом. Так и случилось.

– Учиться отлично очень похвально, – неожиданно прервав разговор о кинокартине, сказал генерал. – Но еще похвальнее любить учение, любить то новое, что вы ежедневно получаете в школе. Надо быть любознательными. А вот ты, Вера, я боюсь, учишься ради тщеславия. Очень уж ты любишь быть первой. Меня это огорчает. Я не люблю таких учеников. Скажи, я прав?

Вера долго доказывала, что только настоящая любовь к науке заставляет ее сидеть над книгами до глубокого вечера, внимательно слушать в классе объяснения учителей. Но в конце концов она призналась себе и отцу с матерью, что не лишена тщеславия.

– Так, – сказал Трофим Калинович, вставая и поглядывая на ручные часы, – ты согласилась со мной. Что же, по-твоему, это порок или достоинство?

– В меру не порок, – упрямо сказала Вера.

– А не в меру? – спросила мать, сидя за столом и перетирая холщовым полотенцем чашки.

– Не в меру – порок, – ответила Вера.

– Так у тебя тщеславие не в меру. Ты секретарь комсомольской организации, а огорчилась до слез, что в классе появилась новая отличная ученица. Это порок, Вера, его нужно изжить, – решительно сказал отец.

Он вышел в другую комнату и сейчас же возвратился в нижней рубашке, с кителем в руках.

– Раз ты так тщеславна, – продолжал Трофим Калинович, – ты, наверное, подобно Стасе, задаешься перед подругами тем, что твой отец Герой Советского Союза, генерал. А ведь это уж глупо. Это моя слава, мною заработанная, и ни с кем я ее делить не хочу. Понимаешь, не хочу. Заработай сама себе славу – и тогда можешь законно гордиться ею. Впрочем, и тогда я не был бы согласен с тобой. Человек должен быть прост.