Федя молчал, выжидая мнение Стаси, и, не дождавшись его, спросил:

– Ну, а по-твоему как, Стася?

Стася пожала плечами и с гримаской, говорящей, что ей безразлично, что и как нарисовано, поспешно ответила:

– По-моему, хорошо.

Василина Михайловна уже собралась было идти в кухню домывать посуду, но задержалась, мимолетно взглянула на рисунок сына, отошла, потом возвратилась к столу. Федя видел – матери что-то не понравилось, но он знал, что об этом она скажет ему потом, когда уйдут девочки. Василина Михайловна слышала разговор ребят о рисунке. От нее не укрылось безразличие Стаси и горячность Веры. «Эта, черненькая, – сказала она потом сыну про Веру, – сразу видно, сама себе путь проложит, а той трудно жить будет».

Вера, Стася и Федя сели за работу и вначале долго молчали. Вера по своей любимой привычке встала на стул коленями и с увлечением начала раскрашивать буквы, очерченные Федей. Стася минут пятнадцать порисовала, потом ей стало скучно, она принялась зевать и, отложив кисточку, откровенно заявила, что работать ей надоело. Федя внимательно посмотрел на нее и хотел спросить, почему она такая нетерпеливая, но неожиданно для себя спросил совсем о другом:

– Стася, почему ты не комсомолка?

Стася вспыхнула.

– Да просто так.

– Так говорят девчонки-дошкольницы, – улыбнулся Федя.

– Ну, попалась я двум секретарям комсомольских организаций! – попыталась отшутиться Стася.

Вера оторвалась от работы, посмотрела на подругу и сказала:

– А ты без смеха ответь. Вопрос серьезный.

– Верочка, дорогая, – деланно засмеялась Стася, – ты же знаешь, что я ни о чём по-серьезному говорить не умею.

Но Вера и Федя даже не улыбнулись, и Стася поняла, что шуткой не отделаться. Она покраснела, наморщила гладкий, блестящий лоб.

– Я вот на вид кажусь здоровой, а ведь у меня порок сердца. Мама с папой из-за этого категорически против, чтобы я в комсомоле была.