Рысь, однако, встречалась много раз. Он страха не знает, он всегда выручит. Надо будет — и в пожар кинется. Кристеп помнит, наверно: совсем маленького принёс я Сольджута домой; глаза у него недавно открылись — ещё мутные были. Когда принёс, он только молоко лакал, а вкус мяса, вкус хлеба не понимал. Так лучше: малыша когда берёшь, сам его воспитываешь, он хорошо учится промыслу.

Спиридон Иннокентьевич говорил, а Сольджут понимал, что это его хвалят. Он ёрзал по полу, вилял своим крючковатым хвостом, скалился — улыбался. Снова подошёл ко мне, уселся на задние лапы и облизнулся. Сейчас он казался меньше, чем когда лаял на меня у ворот, не хотел пускать.

— Оксэ! Вот какой!.. — погрозил ему Кристеп кулаком. — Ты уходи! — погнал он его. — В другой раз будешь хорошо знакомиться, сейчас нам некогда: в школу опоздаем из-за тебя.

Мы оделись, хотели уходить, но тут меня подозвал Спиридон Иннокентьевич. Он вынул изо рта трубку:

— Ты к нам приходи чаще, каждый день приходи. Ладно, Ыйген? Мы долго жили в тайге, на зимовье. У Кристепа товарищей не было. Он с белкой дружил, — я принёс ему маленькую. Будешь приходить?

— Конечно, буду, — сказал я. — Мы с Кристепом сразу подружились, как только узнали друг друга. И пока ни разу с ним не поссорились.

— Зачем ссориться? Не надо, охотники в дружбе живут, помогают друг другу, — сказал Спиридон Иннокентьевич.

— Мы тоже, — сказал я, — сегодня помогали, когда готовили уроки.

Нам с Кристепом было пора идти, и Спиридон Иннокентьевич стал собираться к знакомым охотникам. Скоро он с ними на всю зиму уйдёт в тайгу, далеко-далеко. У него такая работа: стрелять без промаха и ставить капканы и ловушки, добывать шкурки пушных зверей.

Сольджут выбежал за нами следом и во дворе вертелся около Кристепа. Тот гнал его, но пёс не послушался, не отстал от нас: хвост задрал и проводил до ворот школы, подождал, когда мы войдём, и медленно потрусил домой.