— А от ухи тоже нельзя отказываться? — спросил я. — Тоже обида?

— От ухи тоже нельзя.

Я остался. Я ведь ничего не знал про этот закон, а мне вовсе не хотелось, чтобы Кристеп и его отец обиделись на меня.

Спиридон Иннокентьевич большим черпаком наливал уху в раскрашенные деревянные миски.

С первой же ложки я понял, как это вкусно! Уха была прозрачная, золотая по цвету. И хотя миску налили до краёв, на дне и по бокам виднелись красные цветы, похожие на розы. А рыбье мясо белое и такое нежное, что положишь кусок в рот — и сам не заметишь, как его проглотишь. И костей мало, и все они крупные, в зубах не застревают. Такая рыба очень даже мне нравится, и хорошо, что я не ушёл домой, а остался обедать.

Мы с Кристепом сидели за столом, а Сольджут под дверью царапался и повизгивал по-щенячьи — очень просился в комнату… Кристеп пустил его, и он первым делом подошёл ко мне и принялся обнюхивать мои ноги.

— Ты не бойся Сольджута, Ыйген, — сказал Спиридон Иннокентьевич. — Однако, при нас не тронет никогда. Возьми кусок хлеба, Ыйген, и дай ему.

Я взял горбушку — ту, что побольше, — и поднёс Сольджуту к носу, чтобы не думали, будто я боюсь. Он понюхал, облизнулся длинным розовым языком, но тут же отвернул голову и посмотрел на хозяина. Очень хотелось Сольджуту попробовать свежего домашнего хлеба.

— Можно, Сольджут, хватай, хватай, — кивнул ему Спиридон Иннокентьевич.

Пёс только один раз щёлкнул зубами, и горбушки как не бывало!

Старший хозяин погладил его по загривку, потрепал за ушами:

— Надёжный в тайге, надёжный Сольджут товарищ… Сольджут по-русски… как сказать, не знаю… Как, Кристеп?

— Тот, кто по следу находит, называется «сольджут», — отозвался Кристеп.

— Вот верно… Находит по следу… Мы с ним медведя брали матёрого, поднимали зимой из берлоги.