Было на часах пятнадцать минут одиннадцатого.

— Надо скорей к Кристепу!.. — заторопился я. — Мы в кино на двенадцать хотели…

— Куда же так срочно? — спросил Фёдор Григорьевич. — Почти два часа до начала сеанса.

Мама достала из сумки две новенькие блестящие монетки — сорок копеек. Десять копеек — на билет, а тридцать — на конфеты. В кино есть буфет; я покупаю там шоколадные, когда хожу, или пирожное.

— А шапку давай мне… Я унесу её домой и сразу переделаю, — протянула мама руку.

Я обе свои руки положил на голову:

— Нет, не дам… Я пойду в этой. Старая у меня очень холодная: голова мёрзнет.

Мама и Фёдор Григорьевич переглянулись и засмеялись.

Да, вот она смеётся, а когда принесла домой новое пальто — вот это, в котором она сейчас, — сразу его надела и долго не отходила от зеркала, и так смотрела, и так… Даже на стул перед зеркалом лазила, чтобы получше себя разглядеть. Довольная была. А мне нельзя?..

Я пошёл в новой шапке. Мама и Фёдор Григорьевич остались стоять на том же месте, у крыльца магазина, и продолжали разговаривать.

…Во дворе у Кристепа было пусто.

Только Сольджут лежал у порога, грелся на солнышке. Он открыл один глаз, навострил уши и посмотрел на меня… И вдруг зевнул во всю пасть.

Я стоял и не знал, пустит он меня в дом или нет.

— Сольджут… — позвал я. — Сольджут, а ты помнишь, как я кормил тебя хлебом? Нарочно выбрал самую большую на столе горбушку. Помнишь?..

Я говорил, смотрел на него, а он внимания не обращал, и непонятно было, помнит или забыл. Кристеп в окно, наверно, меня увидел, выскочил навстречу.

На нашем сеансе должны были показывать картину про то, как двое ребят и одна девчонка, совсем малышка, жили на даче… И ещё у них был Дружок — так они свою собаку звали. Ну, играли все вместе, всюду Дружок с ними бегал, однажды кашу им помогал варить… А когда ребята с дачи возвращались в Москву, они своего Дружка запрятали в чемодан и дрожали, как бы он в чемодане не залаял.