– Слушайте, вы! – сказал Митя. Он выпрямился во все свои метр девяносто и выпятил галстук-бабочку, «гаврилку», как ее называли во времена нэпа.

– В институте вы этого не проходили. Нет, это вы слушайте,– сказал я, любуясь его отличной выправкой.

– Мне надоела ваша тронная речь.

– А мне нет,– сказал я.– Я оттачиваю формулировки.

И еще я сказал:

– Не надейтесь на машину, Митя,– подведет. В крайнем случае сотворите искусственного человека. А стоит ли хлопотать? Разве старый способ так плох? Ведь сотворение человека всегда было связано с наслаждением… Анюта, не слушай. Это и есть творчество.

– Пижоны вы,– сказал Митя.– Все ваши страсти-мордасти, все эти эмоции, пылания-горения, вдохновения оттого, что вы пижоны. Отсутствие общей спортивной подготовки, а также дисциплины в мозгах.

Он посмотрел на свою команду, которая не принимала никакого участия в дебатах, а только переводила глаза с одного на другого.

Мне уже давно перестало нравиться, как мы разговариваем.

– Вы ведь пижоны. Как вы считаете, мальчики-девочки? – обратился он к своим. – Они ведь пижоны. Вся их школа такая.

Ого! Я подскочил.

– Синьоры! – сказала Вика.– Синьоры! Хотя она работает вместе со мной, ее малодушно тянет к Мите. Я уже давно заметил, что она метит ему в жены. Увы, в семьях я ничего не смыслю.

– Ф-фух… – передохнув, сказал я.– Ну вас к черту, Митя. Я жалею, что затеял эту перепалку. Вы пень.

– Синьоры!… Синьоры!… – сказала Вика. Мы сели на свои места. Кот, сопя, доедал дорогобужский сыр. Сквозь щели беседки пробивалось закатное солнце. Чокнулись.

– Еще два таких разговора… – сказал Митя.

– Ну и что? – спросил я.– Мне надоело.