– Будьте покойником,– сказал он и стиснул челюсти.– В самом прямом смысле.

Все притихли. Все-таки метр девяносто.

– Ба!…– сказал я и хлопнул себя по лбу.– Теперь я догадался! Когда я шел сюда, я видел десятки трупов! Значит, это ваша работа? Убитые валяются там и сям…

Он ничего не ответил, только закурил многозначительно и, многозначительно сощурившись, стал многозначительно пускать кольца к потолку.

Я стал его передразнивать, повторяя его действия. Все глядели на него с испугом, но я стал повторять его действия. Мне надоел этот Митя. Мне надоело, что его команда молчит. Он всегда подбирал себе каких-то бессловесных.

– …Н-ну?… – сказал он, пуская колечки.– Итак?… Что вы обо мне думаете?… Скажите прямо.

– Я думаю,– сказал я, пуская колечки,– что многозначительность – это стартовая площадка кретина.

Не глядя на меня, он стал гасить сигарету.

– Вы закончили ваше последнее слово? – спросил он.

– Кстати,– сказал я.– Уточним детали. Вы с детства росли на высокооплачиваемых кормах. Я не так одарен физически, поэтому прибегаю к тяжелым предметам.

– Это все?… – спросил он и медленно встал.– Уберите женщин.

Его команда, наконец, загалдела.

– Не все,– сказал я.– Я презираю салонный мордобой.

Он двинулся ко мне. Панфилов взял две пустые бутылки и о край стола отбил донышки.

– Дуэли не будет,– сказал Панфилов.– Уцелевших арестуют.

К Мите, наконец, кинулась Вика, стала хватать его за руки, а он делал вид, что сопротивляется ей.

– …Митя, идемте… Митя, сейчас же идем… Я думала, вы интеллигентный человек,– сказала она Панфилову.

– Он не интеллигентный человек,– сказал я.– Это Митя интеллигентный человек, а он простой советский десантник.

– Так его! – восторженно вскричала Анюта.– Так его, орясину!

Вика надевала на Митю плащ и застегивала пуговицы.

– Воротник поднимите,– сказал я.– Надо уходить в ночь с поднятым воротником. Так красивше.