Проснулся Савелий Лошкарев задолго до рассвета: не спалось ему что-то, хотя нодья горела ровно и жарко, а в черном небе сквозь ветви елок, освещенных снизу трепетным огнем, проглядывали чистые яркие звезды, обещающие погожий день.

Неспокойно было у Савелия на душе, будто бы не по-людски этот нынешний, тридцатый по счету, сезон начался. Тридцать восемь тигров поймано за эти годы. Хорошо помнил Савелий, как ловил он своего первого тигра вместе с отцом и дедом, — что и говорить, волновался — зуб на зуб не попадал, и потом было много всяких волнений-приключений, иные эпизоды нет-нет да и явятся во сне, заставляя вздрагивать и сжиматься. Да, разное было, но вот такого смятенного состояния в душе, как нынче, Савелий, пожалуй, не упомнит. Отчего бы это? Неужто предчувствие? Неужто оттого, что идет Савелий ловить сорокового — рокового — тигра? Да нет же, не верит он в сороковое число. Ведь был же и сороковой медведь, и сороковой секач-кабан — пустое все это!

Савелий тихо встал, надел заиндевелую с одного бока шинель, с трудом натянул на ноги поверх войлочных чулок пересохшие, из сохатиной кожи улы, набрал в кастрюлю и чайник снегу и, поставив их на верхнее, уже наполовину сгоревшее бревно, стал ждать, когда снег растает и можно будет заняться приготовлением завтрака. Собаки Амур и Барсик, лежавшие метрах в четырех от полыхающей нодьи, вдруг подняли головы, навострили уши и, принюхиваясь, стали смотреть в ту сторону, откуда вчера пришли сюда. Савелий прислушался и сидел так в напряженной позе до тех пор, пока собаки не успокоились.

«Наверно, изюбр ходит, или чушки — табун, видать, рядом где-то стоит, вся пойма перетоптана.