Табун большой, надо бы проверить, не пасет ли его тигрица. — Савелий попытался думать, где и как искать тигрицу, но мысли разбегались, как мураши от дымной головни. — Головня и есть я, — подумал Савелий. — Тридцать лет бегал за тиграми, ну еще два-три года побегаю, а дальше что? Кому передам свое ремесло? — Савелий посмотрел через пламя на спящего по ту сторону младшего брата своего Евтея. — Евтейка, хоть и младше, да уже и сейчас, вишь, каку сивую бороду отрастил — седой как лунь. — Савелий повернул лицо свое на сына, спящего на одной с ним стороне. — Николаю тоже, как я уйду, не продолжать мое ремесло. Здоровый мужик, умишком не обижен, но таежник плохой, бегает за отцом, как щенок на поводке. Тут бы надо человека наскрозь таежного, наскрозь зараженного тигроловством, да ведь нету такого человека — нету!»

Савелий с упреком посмотрел на спящего спиной к огню сына, заботливо накинул ему на ноги пустой рогожный мешок.

Из пятерых своих сыновей Савелий Лошкарев особенно отличал старшего, Николая, и не столько за то, что Николай вот уже десятый сезон помогает ему отлавливать тигров, сколько за то, что детство у мальчишки было самое трудное, но, несмотря на это, он все-таки выбился в люди, закончил институт и стал главным инженером хотя и небольшого, но очень важного предприятия — рембыттехники!.. Правда, и остальные сыновья, кроме младшего, служившего еще в армии, тоже все закончили институты: один стал учителем, другой геологом, третий прорабом, но эти их должности Савелий воспринимал как должное, гордился, конечно, радовался по-отечески, а вот истинной, большой гордости — не было. А Николаем гордился истинно, с трепетом и даже чуть-чуть побаивался его. Вероятно, эта боязнь и трепет появились с той поры, когда Савелий побывал в гостях у сына в его роскошной квартире, проехался с ним на его служебной машине по городу, а затем по территории предприятия.

— Ну как, отец, видал мое хозяйство? — спросил тогда Николай не без гордости.