— Посмотри, что она там делает, — через минуту попросила мать.

Марфа Андреевна, возвратившись, сообщила:

— Смотрит во двор.

— А вдруг он совсем не придет?! И она, ожидаючи, проведет время. Не пойму я ее, Андреевна. Всегда скрытная была. Придет из школы, никогда не похвалится, что пятерку получила. Сережа, тот нараспашку.

Тот, кто впервые переступил бы порог комнаты Анны, никогда не подумал бы, что здесь живет женщина.

Ни одного из тех украшений, которые обычно расстанавливает и развешивает женская рука, он не заметил бы здесь: ни фарфоровых слоников на туалетном столе, ни кружевных, собственного рукоделия, накидок на подушках и вышивок на диване. Лишь внимательнее присматриваясь, увидел бы над узкой кроватью приколотый к стене фотографический портрет: большелобая голова в кепке, с тяжеловатым взглядом, с папиросой в углу рта. А рядом — вырезку из журнала: «Марина Семенова — Одетта».

Не зажигая света, Анна, чуть перегнувшись через подоконник, смотрела во двор. Взор ее, скользивший по четко очерченному подковой дома двору, встречал входивших в подъезды налегке и провожал выходивших из подъездов с вещами людей, а ухо слышало постукивание каблуков по асфальтовым дорожкам. Особенно стучали каблучки детей, которых матери выводили из дверей подъездов. Даже самые маленькие несли в руках узелки и чемоданчики, и за плечами у них были сумки на помочах. Ничем до этого в жизни не были так поражены слух и зрение Анны, как этим торопливым топотком маленьких ног по асфальту и этими дорожными сумками у детей за плечами.

Это был не тот беспечный топоток, который обычно раздавался здесь, во дворе, когда они бегали по дорожкам взапуски. И это были не те сумки, что обычно надевали им матери, провожая в пионерские лагеря. Собственно, сумочки были те самые, из парусины, с множеством карманчиков на блестящих пуговицах, но теперь Анна вдруг увидела их другое назначение.