Никто не ложился спать в городе. Германские танки пересекли Миус и вышли на дорогу, ведущую к Дону. Все, кто мог и кто должен был уйти, спешили за Дон.

Окна Луговых выходили во двор большого каменного дома. Всю ночь в доме хлопали двери. Во двор въезжали порожние машины и подводы и выезжали из ворот, осевшие под тяжестью набившихся в них людей и ручной клади.

— Еще не поздно, а потом могут отрезать, — склоняла мать Анну, чтобы и она спешила уйти со всеми. — Я в твои годы степью по сорок верст за день уходила.

Больная мать лежала в постели. Лишь руки ее, выпростанные поверх одеяла, все время находились в движении, касаясь лица, рук и одежды Анны.

— Пока рассветет, ты переправишься. Выгляни во двор, посмотри, как все спешат. И Марфа Андреевна тебе скажет.

Соседка Марфа Андреевна, с запекшимся румянцем, как у всех женщин, чья жизнь прошла на кухне, кивала, собирая складками подбородок. Она же кивала и словам Анны.

— Спешат семейные, с детьми, а я одна.

— Лодки, говорят, под раненых забрали.

— Если будет надо, я и так переплыву.

— Из-за меня ты…

— Не говори так, мама.

Когда Анна сдвигала брови, резче выступало их сходство. Только у матери живой серый блеск глаз завял с годами, с болезнью.

— Если бы я одна оставалась. Вдвоем не пропадем. Правда, Марфа Андреевна?

Марфа Андреевна кивала ее словам. Разговаривая с матерью, Анна поворачивала голову к двери.

— Ты кого-то ждешь?

— Может быть, придет Павел, — неохотно ответила Анна.

Мать обрадовалась:

— Ты его видела?

— Нет, с того дня, как он ушел на строительство укреплений, мы не виделись.

— Откуда же ты знаешь, что он обязательно должен прийти?

— Я не говорю, что обязательно, а думаю, должен прийти.

И, встав, Анна ушла в свою комнату. Проводив ее глазами, мать переглянулась с Марфой Андреевной.