Всходила луна. Море, которое роптало с вечера, теперь успокоилось. Слышен был только грудной голос ротной телефонистки Волошиной.

— «Гранат»! Я «Изумруд». «Гранат»! Я «Изумруд».

— Мало ли мужиков, что и девчат берут?

— Они теперь сами к частям пристают.

— На копне бы с ней…

При этих словах молодого солдата, который перед этим только что говорил, что совсем недавно женат, Петр быстро повернулся к нему, но лишь издал горловой звук и, ничего не сказав, отошел в сторону.

— Чего он? — удивился молодой солдат.

— Томится, — ответил ему сосед.

Все вдруг сдвинулись друг к другу и умолкли, прислушиваясь к протяжному гулу, наплывающему из степи. Нет, это не орудийный был гул. В том месте уже в полнеба разросся пожар. Глухо и протяжно гудела пшеница, горящая на корню.

— Капитан Батурин идет, — прошелестело по рядам. Все повставали, ожидая, когда подойдет капитан.

— Отдохнули? — бодрым голосом спросил он.

За день перехода по жаркой степи все устали так, что за время привала еще никак нельзя было отдохнуть. Знал это и капитан. Но с капитаном Батуриным рота шла от самой румынской границы, и поэтому никто не осудил того солдата, который за всех ответил:

— Как огурчики, товарищ капитан.

— Ну, а теперь окапываться, — потускневшим голосом сказал Батурин.

— Не темновато, товарищ капитан? — неуверенно спросил тот же солдат.

— Какое. Луна! — проходя дальше, капитан махнул рукой.

— В том-то и беда, Андрей, что мы все время занимаем оборону, — беря с повозки лопату, проговорил Петр.

— Вы что-то сказали, Середа? — задержав шаги и оглядываясь, спросил капитан.

— Я, товарищ капитан… — громко начал Петр, но Андрей быстро закончил за него:

— Он сказал, что супесь копать легко.

— Рыть только полного профиля, — отходя, предупредил капитан Батурин.