— Курсант Наценко! Два шага вперед!

Наценко выходит из строя.

— За самовольный уход с территории училища объявляю двое суток ареста. Дежурный, после отбоя отобрать у Наценко ремень и поведешь на губу… Становись в строй, разгильдяй.

Наценко становится в строй. Лицо у него серее казарменной стены.

Горышич в глубокой задумчивости проходит с левого фланга на правый и, остановившись около Колупаева, берет его за пуговку.

— А вот и пуговку не начистил… Маленькую, крохотную пуговку… Такой здоровый парень… Кровь с молоком. И не хватило силы почистить. Да кому же ты такой нужен? Пуговку, малую пуговку не почистил… Нехорошо…

— Так точно, нехорошо, товарищ старшина, — орет Колупаев.

— Осознал?

— Так точно.

Горышич повернулся к Теленкову…

— Используй после отбоя… А я проверю.

Горышич потащился опять на левый фланг, но, дойдя только до середины, остановился. Горестно покачал головой.

— Как нянька Арина Родионовна хлопочу я об вас… А вы как ко мне относитесь? Эх, не цените вы своего старшину.

— Ценим, — гаркает батарея.

— И Малешкин ценит? — спрашивает старшина и ехидно прищуривается.

— Ценю, товарищ старшина, — кричит Малешкин.

— А зачем в столовой на пилотке сидел? Не стыдно?

Пухлые губы Малешкина выпятились и затрепыхались.

— Эх, — сказал Горышич и поманил пальцем дежурного. — Чтоб Малешкин уборную языком вылизал… — Он посмотрел на часы, вынул из кармана список батареи.

— Афонин?

— Я! — крикнул Афонин.

— Бирулин?

— Я!

Последним «я» крикнул Птоломей… После поверки Горышич сообщил курсантам приятную, как он выразился, весть, что с утра, сразу же после завтрака, четырнадцатая батарея с песнями отправится в подсобное хозяйство. Первый и второй взвод — полоть просо; третий и четвертый — строить свинарники.