Они бросаются к няне, христосуются, отнимают от няни «ридикюль». Каштанка и Каро вертятся около нас как сумасшедшие, прыгают и стараются лизнуть в лицо то меня, то Лиду.

— Оставь, Машенька, мой «ридикюль». Разве можешь ты его нести? — говорит няня.

— Я мала, да сильна, нянюшка, — отвечает тетя Манюша и громко смеется. Ее огромные черные глаза сверкают весело и живо, а смех звучит совсем как у нашей мамы.

Дедушка выглядывает из окна и тоже смеется. Мама и тетя Манюша очень на него похожи.

— Вот, моя старушка, и наши барышни жалуют… Здравствуйте, барышни… С великим Праздником!

Мы все христосуемся.

— Идите-ка ко мне, барышни, скорее пузыри мыльные пускать… С дымом, с мошками… — говорит дедушка.

— Ах, папенька, оставьте, пожалуйста, детей… Дайте им передохнуть с дороги… Ведь они еще и бабушку не видели! — недовольным тоном проговорила тетя Саша.

— Слушаюсь, слушаюсь, «принцесса на горошинке», я их не трогаю… Я пошутил.

Дедушка наш был оригинал, чудак, каких прежде было немало, а теперь совсем не бывает. Дедушка всегда нас называл «барышни» или «девицы». Этим он, конечно, хотел выразить, что нас особенно балуют, оберегают и нежат.

У калитки серого домика уже слышны радостные возгласы. Бабушка, тетя Надюша, Дуняша встречают нас на улице.

Все веселы, смеются, громко расспрашивают, целуют и ведут в комнаты. Громче всех раздается визгливый голос Дуняши. Она имела способность всегда хохотать и взвизгивать; за это ей очень часто попадало от тети Саши.

— Ахти-матушки! Да дитятки наши приехали! Да миленькие, да пригоженькие! — вопила Дуняша и громко смеялась…

— Авдотья, угомонись!.. — строго говорила тетя Саша.

— Да я на боярышень радуюсь… Я их раздену… Миленьких-то моих, пригоженьких моих…

— Иди, иди, Авдотья! Мы сами детей разденем…

Возгласы, радостные восклицания так и сыплются. Бабушка обо всем подробно расспрашивает няню: удались ли кулич и пасха? Здоровы ли родители? Что делали? Что шили? Когда придут дочь и зять? Почем все покупали?