Сейчас меня лечат, как я уже писал, вливанием йода с другими лекарствами в суставы обоих колен. Это очень больно. Три-четыре дня лихоражу, потом проходит, и опять так же. Это — сильное средство. И хотя трудно его переносить, но оно единственное, что помогло. Опухоль [на]много спала. Теперь — малая. Ввиду того, что я очень ослабел, меня думают отправить на курорт. 15 мая начинается сезон. Скоро будем знать, как дела. Профессор дал свое заключение, что нужно, и будем хлопотать. Вот, дорогой батьку, если повезет, так, поправившись, возвращусь и начну работать в дорогой партии и помогать вам. Я часто в ваших письмах читаю тяжелые слова о вашей нужде. Мне становится очень тяжело. Дорогой батьку и мама, я вам даю слово, что потерпите немного, пока я приеду, что возможно к концу года. И тогда дела поправятся, я смогу дать вам вполне достаточную помощь. Я все отдам, что буду иметь, все, дорогой мой старик, мне ничего не надо, я — коммунист.

Привет. Коля.

Харьков, 8 апреля 1925 г.

4

Д. А. Островскому

15 апреля 1925 года, Харьков.

Дорогой мой, любимый, славный братушка Митя.

Я получил вчера твое письмо и спешу тебе ответить.

В нем ты пишешь такое печальное и родное братское свое чувство, которое, я всегда знал, у тебя было, есть и будет.

Дорогой Митя, с этим письмом я еще раз убедился, как ты меня любишь неразрывной братской любовью. Спасибо, дорогой!

Знаешь, должен я тебе написать, что дела мои не так плохи, как ты узнал. Что касается отрезания ног, то это было до приезда профессора Вагнера из Германии, куда он ездил. Это его помощники врачи думали, что это можно было сделать в крайнем случае, если ничего не поможет. Ясно, что я никогда в жизни не дал бы себе их отрезать… Ведь я тогда был бы совершенно беспомощным. Но эти предположения были давно — пять месяцев тому назад, а теперь лечат новым способом, и опухоль почти вся сошла.