— Но позволь, — удивился Николай. — Во-первых, почему ты знаешь, что нас разобьют? Мы и сами на этот счет не промахнемся. А во-вторых, мы тоже не совсем без веры.

— Какая же у тебя вера? — засмеялась она. — Уж не толстовская ли?

— Коммунистическая! — горячо ответил Николай. — Вера в свое дело, в человеческий разум и торжество не небесного, а земного, нашего царства — справедливого труда. А главное, — вера в свои руки и только в собственные силы, с помощью которых мы этого достигнем.

Эмма удивленно посмотрела на него.

— О! Да ты — фанатик.

— А ты — разве нет?

— Нет, — на минуту задумавшись, уклончиво ответила она, потом хотела еще что-то сказать, но промолчала.

— А сознайся, что ведь ты веришь-то больше по привычке? — немного насмешливо сказал Николай.

— А хотя бы и так, — вспыхнув, ответила она, раздосадованная тем, что он так верно ее понял.

Немного помолчали.

— Расскажи мне что-нибудь о Москве, — примирительным тоном сказала Эмма. — Здесь так много разных слухов.

Николай начал довольно сухо, но потом увлекся и разгорячился. Тетка от его рассказа пришла бы в ужас.

Эмма слушала внимательно, но недоверчивая и ироническая улыбка не сходила с ее губ. Когда же он с жаром стал говорить о рабочих и даже работницах, с оружием в руках защищавших революцию в Питере, она только спросила:

— Но это должно быть в большинстве — испорченные женщины?

— Ты сама испорченная! — вскричал Николай и быстро встал, намереваясь уйти.

— Постой, — мягко взяла она его за руку. — Не сердись.

Николай не ушел, но сидел молча, — рассказывать больше не стал.

— Что ты читаешь? — спросил он, заметив лежавшую на столе книжку с розовой закладкой.

Она подала ему небольшой томик каких-то рассказов и, как бы извиняясь, заметила: