Он не опасался за крепость и раньше, когда же удался побег «Женере» и бригантины, он перестал сомневаться и в том, что русский адмирал не в состоянии штурмовать крепость: если силы блокирующего так слабы, что позволили дважды прорвать блокаду; если он, осаждающий, терпит гораздо большие лишения, чем осажденный; если, наконец, из Тулона, куда должен был в скором времени прибыть «Женере», пришлют достаточной силы флот, о чем просил Шабо, то откуда же и было взяться сомнению в своей несокрушимости?

В тех прокламациях, которые очень часто сочинял красноречивый Шабо для корфиотов, он не скупился на мрачные краски, когда изображал, что с ними сделает Ушаков, если они неразумно вздумают помочь ему победить французов. Он рисовал дело так, что корфиоты, как и все греки других островов, будут переданы тогда в полную власть туркам, а турки их начисто ограбят и вырежут.

Прокламации читались и горячо обсуждались в городе и в окрестных селениях; число желающих сражаться с французами становилось все меньше, отношения их к Ушакову все подозрительней.

Идеи свободы, равенства и братства уже успели проникнуть к ним и взволновать тихую воду жизни ионийцев, но они были потомки тех, которые еще на заре истории человечества испробовали все формы правления.

На Корфу, как и на других островах, шла в это время если и не слишком жестокая, все же вполне заметная борьба за жизненные блага, и богатые и знатные среди островитян не ложились спать, не имея оружия под руками и надежной охраны около своих домов.

Однажды к Ушакову на корабль была допущена депутация от корфиотов — около двух десятков человек. Это были люди скорее бедные, чем среднего достатка. Лица их были суровы, одежда только пыталась казаться праздничной, так как надета была для исключительного момента. Но все же они были чрезвычайно живописны, эти корфиоты.